ВСЯКАЯ ЛИ ВЛАСТЬ ОТ БОГА?
Лексическая ловушка русского перевода Послания к Римлянам

Михаил Эпштейн
Заслуженный профессор теории культуры и русской литературы Университета Эмори

Часть 1

«Всякая власть от Бога» – формула, на которой веками держалось российское политическое раболепие. При Иване Грозном и при Петре, при крепостном праве и при советском строе, при Путине и патриархе Кирилле – одна и та же ссылка на послание апостола Павла к Римлянам (13, 1) служит оправданием покорности любому злу, облеченному государственной силой. Цель настоящего эссе – показать, что это раболепие не просто дурная привычка и не только плод невежества или страха, но что оно отчасти порождено языком – структурой русского слова «власть», которое сплавляет воедино то, что в греческом оригинале Нового Завета, в латинском переводе и во многих позднейших европейских переводах различено: факт обладания силой и право на ее осуществление.

Вот как звучит этот стих в наиболее значимых русских переводах:

Церковнославянский: «Всяка душа властем предержащим да повинуется: несть бо власть аще не от Бога, сущия же власти от Бога учинены суть».

Синодальный перевод (1876): «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены».

Под ред. М. П. и М. М. Кулаковых (Институт перевода Библии, 2015): «Каждый человек должен подчиняться правящей власти, потому что нет власти, не установленной Богом. Все существующие власти установлены Богом».

А. С. Десницкий[i]: «Всякий человек пусть подчиняется существующим властям. Не бывает власти, кроме как от Бога: существующие власти Богом установлены».

Четыре перевода – церковнославянский, синодальный, современный под ред. М. П. и М. М. Кулаковых, новейший филологический А. С. Десницкого – и во всех одно слово: власть. От церковнославянской Библии до новейших переводов греческое ἐξουσία (exousia) устойчиво передается этим единственным словом. Почему? И что стоит за ним в оригинале? Начнем издалека – с лексической структуры русского языка.

Идеологема: оценка, встроенная в слово
В статье «Идеология и язык (построение модели и осмысление дискурса)» («Вопросы языкознания», 1991, № 6)[ii] я описал структуру идеологемы – слова, в лексическом значении которого предметный (референтный) и оценочный компоненты предстают склеенными, неразделимыми. Слово «пособник» означает «помощник» и одновременно выражает отрицательную оценку: помощь в дурном деле. Слово «сподвижник» называет близкую роль – деятельного участника общего дела – но выражает оценку положительную: содействие в деле благородном. Нейтральное «помощник» стоит между ними, не навязывая ни осуждения, ни одобрения. Идеологема – это свернутое суждение: она не просто называет предмет, но и нечто утверждает о нем, причем утверждение это не выведено из контекста, а заключено в самом слове, в его коннотации, оценочном компоненте его лексического значения. Поэтому его нельзя оспорить, не подвергая анализу, не расчленяя его лексических компонентов.

Известно, что русский язык синтетичен по своему грамматическому строю: лексическое и грамматические значения соединяются внутри одного слова. Но можно говорить и о другом, уже не грамматическом, а лексико-прагматическом синтетизме русского языка: предметное значение слова часто сращивается с оценкой обозначаемого предмета.

Таких слов-гибридов, соединяющих семантику и прагматику в ядре лексемы, в русском языке необычайно много – по предварительным подсчетам, они составляют около одной пятой всего словарного фонда. Как было показано при сравнении русского и французского языков на материале В. Г. Гака, одному стилистически нейтральному французскому слову нередко соответствует несколько русских слов с различной оценочной окраской: entente – «согласие» (+) / «соглашение» (0) / «сговор» (–); fameux – «знаменитый» (+) / «известный» (0) / «пресловутый» (–). Русский язык вбирает оценку в слово; французский чаще предоставляет ее контексту. Подобный «синтетизм» – сращение предметного значения слова с его прагматической функцией, объединение их в рамках прямого, основного значения лексической единицы – представляет собой крайне интересную и еще мало изученную особенность лексической системы русского языка.

Именно этот механизм – склейка референта и оценки – лежал в основе советской идеологии, которая, как я попытался показать, была не столько системой идей, сколько системой лексем – идеологем, перекрывающих основные понятийные оппозиции. Об одном и том же можно сказать «интернационализм» – и это прекрасно, или «космополитизм» – и это преступно. «Идейность» необходима, а «идеализм» враждебен. «Миролюбие» поощряется, «примиренчество» осуждается. Да здравствует «патриотизм» и долой «национализм»! Назвать чей-то договор «сговором» – значит уже осудить его, не приводя ни одного довода. Оценка встроена в лексему и придает ей идеологическую непререкаемость. Но я не предполагал тогда, в 1991 году, что тот же механизм действует и в сфере теологии – точнее, там, где теология превращается в идеологию: в толковании новозаветного учения о власти.

Слово «власть»: сила и право в одной лексеме
В слове «власть» этот синтетический механизм принимает особую форму. Здесь с предметным значением соединяется уже не просто оценочный, а нормативный компонент: факт обладания силой оказывается сопряжен с предполагаемым правом на ее применение. Происходит склейка сущего и должного, фактического господства и его правового или нравственного оправдания.

Слово «власть» – семантический узел, легко превращающийся в идеологему. В нем соединяются способность распоряжаться и принуждать, с одной стороны, и правомочие на такое распоряжение и принуждение – с другой. Именно эта двойственность делает его опасным в богословском контексте.

Разумеется, русский язык знает выражения «преступная власть», «власть тьмы» – слово не всегда автоматически оправдывает то, что называет. Но назвать господствующую силу «властью» – значит обозначить ее словом, в котором слышится оттенок правомочности. Именно здесь начинается лексическая подмена: сила получает имя права.

Это становится очевидным при сравнении с другими языками. Греческий – язык Нового Завета – располагает целым спектром различений: ἐξουσία (exousia) – власть как полномочие, юрисдикция, право действовать; слово, которое постоянно балансирует между фактом власти и вопросом о ее правомочности; δύναμις (dynamis) – мощь, фактическая способность, сила; κράτος (kratos) – господство, державная власть; βία (bia) – насилие, грубая сила. Каждое из этих слов занимает определенное место на шкале от права до произвола, от нормы до факта.

Латинский, язык Вульгаты, столь же дифференцирован: potestas – должностное полномочие, законная власть (отсюда patria potestas, potestas magistratus); potentia – фактическая мощь, способность к действию; auctoritas – моральный авторитет, признанная компетенция; imperium – командная власть, право отдавать приказы; vis, violentia – голая сила, насилие. Когда Иероним переводил Рим. 13, 1, он выбрал potestas – слово из нормативного регистра: non est enim potestas nisi a Deo. Не potentia (мощь), не vis (сила), а именно potestas – полномочие. Различение было сохранено.

Английский язык разграничивает power (сила, фактическая власть, способность) и authority (авторитет, полномочие, признанное право). Ранний перевод – Библия короля Якова (1611) – использует power: “there is no power but of God”. Но уже RSV (1946) и далее NIV, NRSV, ESV переходят к authority: “there is no authority except from God”. Смена перевода отражает осознание проблемы: power допускает дескриптивное, фактологическое чтение (всякая сила – от Бога); authority смещает смысл от фактической силы к нормативному измерению власти: полномочию, признанному праву, юрисдикции. Французский Louis Segond (1880) выбирает autorité: “il n’y a point d’autorité qui ne vienne de Dieu”. Немецкий Лютер – Obrigkeit (начальство, магистратура, институциональная власть): “Denn es ist keine Obrigkeit außer von Gott”. В ряде европейских традиций переводчики тем или иным способом разводят силу и полномочие – тогда как русская традиция устойчиво возвращается к одному слову: «власть».

В сакрально-политическом употреблении русское «власть» легко накрывает весь этот спектр: и potestas, и potentia, и auctoritas, и даже – в определенных контекстах – vis. Церковнославянское «несть бо власть аще не от Бога» и синодальное «нет власти не от Бога» стирают различие между полномочием и силой. Фраза, которая в оригинале говорит не о голой силе, а об ἐξουσία (exousia) – власти как полномочии, – не освящает любой status quo, но помещает всякую власть в пространство божественного порядка и суда. Русское «власть» затемняет именно это различие: «от Бога» начинает читаться не как поручение и подотчетность, а как благословение и неприкосновенность.

Склейку цементирует и этимология – но не так, как может показаться на первый взгляд. Слово «власть» этимологически связано с владением: волость, владеть, область, обладать. Это корень собственности и территории. Но рядом с ним действует другой, не менее важный русский ряд: править – право – правый – правда – праведный – оправдание. Тот, кто правит, – прав. Напомним, что «правда» в русской истории означала не только истину и справедливость, но и закон: «Русской Правдой» назывался древнейший свод законов Ярослава Мудрого – право, правда и правление сходились в одном корне. В языковом ореоле, если не в строгой этимологии, правление начинает тяготеть к правоте. В результате вся область управления оказывается окружена семантическим ореолом правоты. «Власть» тянет к владению, «правление» – к правде. Вместе они образуют почти идеальную языковую машину легитимации: даже если ты творишь зло, ты все равно «правишь», а значит, ты «прав». Чтобы назвать власть неправедной, нужно преодолеть сопротивление самого языка.

Полномочие, а не сила: греческий оригинал и его толкователи
Вернемся к апостолу Павлу. В греческом оригинале Рим. 13, 1 сказано: οὐ γὰρ ἔστιν ἐξουσία εἰ μὴ ὑπὸ θεοῦ (ou gar estin exousia ei mē hypo theou) – «нет полномочия, если не от Бога». Слово ἐξουσία (от ἔξεστι, exesti – «позволено», «дозволено») означает не голую силу, а властную возможность действовать, право, полномочие, юрисдикцию – признанную или присвоенную компетенцию. Перевод «полномочие» выявляет главный для Рим. 13 нормативный аспект слова, хотя и не исчерпывает всей его многозначности. Это слово может обозначать и законную, и демонически узурпированную власть (как в Еф. 6, 12), но оно принципиально отличается от βία – прямого насилия – и от δύναμις – голой мощи. Не всякая сила есть ἐξουσία.

Далее Павел уточняет содержание этого полномочия: начальник есть «Божий слуга тебе на добро» (εἰς τὸ ἀγαθόν, eis to agathon); он – «отмститель в наказание делающему злое». Контекст Рим. 13, 3–4 позволяет – и, с христианской этической точки зрения, требует – читать 13, 1 не как слепое освящение всякой победившей силы, а как определение правомочной власти: она от Бога, поскольку служит добру и ограничивает зло. Тиран не перестает быть носителем власти в эмпирическом смысле; но он перестает быть ее правомочным исполнителем. Его ἐξουσία превращается из служения в злоупотребление, из поручения – в узурпацию. Он не лишен власти как факта; он лишен ее оправдания.

Важно, что такое прочтение не является современной либеральной натяжкой. Уже Иоанн Златоуст, толкуя Рим. 13, 1 (Беседа 23 на Послание к Римлянам), специально оговаривал: Павел говорит не о каждом начальнике в отдельности, а о самом принципе начальства, о порядке как противоположности анархическому смешению. Иначе говоря, Бог учреждает не нравственную неприкосновенность всякого правителя, а саму возможность правомочного порядка. Эта патристическая оговорка разрушает главный механизм клерикального злоупотребления: из того, что власть как порядок от Бога, не следует, что каждый обладатель власти поставлен Богом лично, – и тем более не следует, что каждое его действие имеет божественную санкцию. Такой вывод согласуется и с семантическим диапазоном оригинала: глагол τάσσω (tassō) во второй части стиха (τεταγμέναι εἰσίν, tetagmenai eisin – «установлены», «упорядочены») может означать и «располагать в порядке», «ставить на свое место» (от того же корня – тактика, синтаксис), и «назначать», «устанавливать»: грамматика допускает предложенное прочтение, хотя сама по себе его не доказывает. Речь не обязательно идет о персональном назначении каждого правителя «указом свыше»; скорее – о том, что социальное бытие не оставлено хаосу, а введено в порядок, за который власть несет ответственность. Оговоримся ради исторической точности: сам Златоуст, верный византийской традиции, не делал из этого различения выводов о праве на сопротивление – та же беседа увенчивается настойчивым призывом к повиновению; различение принципа власти и ее носителей служило у него ограждению смысла стиха, а не оправданию протеста.

Западная теологическая традиция, работавшая на дифференцированной латыни, пошла по этому пути еще дальше. У Фомы Аквинского различимы по крайней мере три аспекта власти: сам принцип порядка, который от Бога; способ приобретения (modus acquirendi), который может быть греховным, через насилие или узурпацию; и использование (usus), которое может быть несправедливым, тираническим. Если власть узурпирована или обращена во зло, она утрачивает не факт своего существования и не подотчетность Богу, а характер справедливой potestas – правомочного служения общему благу. Показательно, что именно различенность латинского словаря – potestas (полномочие) в отличие от potentia (мощь) – облегчала западной мысли легализацию сопротивления тирании внутри самой теологии. Русский лексический синтетизм – слово «власть», покрывающее и potestas, и potentia, – это различение затемнял, облегчая абсолютистское прочтение.

Продолжение в ч.2
https://publicorthodoxy.org/ru/good-reads/is-all-power-from-god/