ВСЯКАЯ ЛИ ВЛАСТЬ ОТ БОГА?
Лексическая ловушка русского перевода Послания к Римлянам

Михаил Эпштейн
Заслуженный профессор теории культуры и русской литературы Университета Эмори

Часть 2

Ловушка перевода
В русском переводе – «нет власти не от Бога» – различие между полномочием и узурпацией исчезает в непрозрачной толще слова «власть». Слово-идеологема, несущее встроенную легитимацию, затрудняет критическое прочтение: если «власть» – это уже нечто правомерное и оправданное (а таково прагматическое содержание этого слова), то, разумеется, «всякая власть от Бога» – тавтология: правомерное правомерно. Вопрос о том, является ли данная сила законной властью или незаконной узурпацией, снимается самим словом, еще до того, как его задали. Язык отвечает раньше, чем мысль успевает спросить.

Ловушка подтверждается и от противного. Русский язык располагает такими словами, как «полномочие», «правомочие», «авторитет», «юрисдикция», но ни одно из них не стало естественным сакральным эквивалентом ἐξουσία. «Полномочие» – слишком бюрократично; «авторитет» – слишком латинизирован и чужд библейскому регистру; «право на власть» – перифраза, не вмещающаяся в ритм священного текста. Поэтому перевод снова и снова возвращается к слову «власть» – самому широкому и самому двусмысленному. Именно поэтому выход – не в улучшении перевода, а в осознании его пределов: русский читатель должен знать, что «власть» в этом стихе – не то, чем она кажется; что за нею стоит греческое ἐξουσία, означающее полномочие, юрисдикцию, право действовать – а не голый факт господства.

Показательно, что крупнейший современный русский библеист А. С. Десницкий в недавней книге «Первые христиане»[iii] специально оговаривает: у Павла речь идет не просто о государственном аппарате и не об отвлеченном «начале» власти (что скорее передавалось бы словом ἀρχή, archē), а об ἐξουσία – полномочии, праве и способности действовать. Десницкий приводит ряд новозаветных контекстов, где ἐξουσία явно означает не политическую власть, а право (Мф. 21, 23), полномочие (Ин. 19, 11), способность (Деян. 8, 19), свободный выбор (1 Кор. 7, 37). Тем не менее в собственном переводе Нового Завета[iv] он вынужден передать ἐξουσία в Рим. 13, 1 словом «власть» – потому что русский библейский регистр не предоставляет столь же краткого и естественного варианта.

Десницкий сопровождает это слово примечанием: «Речь идет о принципе власти, а не о ее конкретных носителях. Греч. слово ἐξουσία означает не только политическую, но и любую другую власть как способность нечто совершать в этом мире (ср. Рим 9, 21), а ее дает только Бог. Так могут называться и ангельские силы (ср. Еф 1, 21)». Иными словами, переводчик, осознающий неполноту этого соответствия, не может заменить слово «власть» – но считает необходимым объяснить, чем оно отличается от оригинала. Разрыв между экзегетическим знанием и переводческой практикой подтверждает: ловушка лежит не в невежестве переводчиков, но в структуре самого русского библейского языка.

Демонология политического в Новом Завете
Между тем Новый Завет в целом – за пределами изолированного прочтения Рим. 13 – содержит развернутую демонологию политического, прямо опровергающую склейку власти и богоустановленности. Сатана в пустыне показывает Иисусу «все царства мира и славу их» и говорит: «Тебе дам власть над всеми сими царствами, ибо она предана мне, и я, кому хочу, даю ее» (Лк. 4, 5–6). Иисус не вступает в спор о праве сатаны на это притязание; сам евангельский эпизод показывает, что политическая власть может быть предложена Христу как демоническое искушение. Новый Завет не позволяет автоматически отождествлять власть над царствами с богоустановленной праведностью. Иисус трижды называет сатану «князем мира сего» (Ин. 12, 31, 14, 30, 16, 11). Тот же Павел именует его «богом века сего» (2 Кор. 4, 4). В Послании к Ефесянам (6, 12) христианин призван бороться «против властей (ἐξουσίαι, exousiai), против мироправителей тьмы». В Откровении (13, 2) дракон-сатана отдает зверю «престол свой и великую власть». Одно и то же слово ἐξουσία в Рим. 13 обозначает власть как установленный порядок, а в Еф. 6, 12 – демонические «власти», духовные структуры господства, с которыми надлежит бороться. Греческий, благодаря наличию спектра слов для власти (ἐξουσία / δύναμις / κράτος / βία), позволяет ощутить выбор Павла в Рим. 13 и парадокс в Еф. 6, 12; русские переводы, раз за разом передающие все эти употребления одним словом «власть», стирают и выбор, и парадокс.

Ту же амбивалентность обнаруживает разговор Иисуса с Пилатом (Ин. 19, 10–11), к которому мы еще вернемся: ἐξουσία может быть дана «свыше» – и употреблена преступно.

«От Бога»: подотчетность, а не индульгенция
Демистификация теологемы «всякая власть от Бога» – а по сути клерикальной идеологемы – требует, таким образом, именно того приема, который лежит в основе всякого критического анализа идеологии: расщепления слипшегося слова на составные части. Так же, как демистификация советского языка требовала разделить «соратника» и «сообщника», «идейность» и «идеализм», – выявить нейтральный референт, скрытый под оценочной коркой, – так и демистификация формулы о «власти от Бога» требует разделить в слове «власть» то, что в нем склеено: силу и право на силу, факт правления и оправданность правления.

Может показаться, что конструкция εἰ μή (ei mē) в Рим. 13, 1 позволяет ограничительное прочтение: «нет полномочия, кроме как от Бога», то есть только богоустановленная власть есть подлинная власть. Однако, как справедливо указывает А. С. Десницкий, грамматика и контекст не поддерживают такого толкования: εἰ μή здесь имеет утвердительный смысл («нет X, если не Y» = «всякий X есть Y»). Дальнейший контекст это подтверждает: «противящийся власти противится Божию установлению» (Рим. 13, 2). Павел, по-видимому, действительно утверждает, что всякая реально существующая власть – от Бога. Впрочем, ограничительное прочтение имеет свою богословскую историю: в традициях христианского сопротивления, прежде всего протестантских, формула не раз толковалась именно так – то, что не от Бога, не есть власть; тирания, принуждающая ко греху, метафизически лишается самого имени ἐξουσία. Грамматика оригинала делает такое толкование натянутым, но его живучесть показательна: это попытка совершить внутри одного стиха то различение полномочия и силы, которое русское слово «власть» почти не позволяет помыслить. Предлагаемому здесь прочтению, однако, эта натяжка не нужна: вопрос решается не грамматикой стиха, а смыслом слов «от Бога».

Прочитанное в свете всего Нового Завета, это утверждение означает не то, что всякая власть благословлена, а то, что всякая власть подотчетна. «От Бога» – это не индульгенция, а мера ответственности. Вспомним разговор Иисуса с Пилатом. Пилат говорит: «Не знаешь ли, что я имею власть распять Тебя и власть имею отпустить Тебя?» Иисус отвечает: «Ты не имел бы надо Мною никакой власти, если бы не было дано тебе свыше» (Ин. 19, 10–11). Ἐξουσία Пилата дана «свыше» – но эта данность не оправдывает ее преступного применения и не снимает вины: власть, полученная свыше, не является индульгенцией на ее употребление во зло. Она может быть дана – и одновременно осуждена за то, как она действует. Власть от Бога – значит, Бог спросит за нее: «от всякого, кому дано много, много и потребуется» (Лк. 12, 48).

Проблема русского перевода при этом не снимается, а обостряется. Слово «власть», склеивающее полномочие и силу, не позволяет различить два смысла «от Бога»: дана как поручение (и подлежит суду) – или дана как благословение (и не подлежит критике). Абсолютистское прочтение паразитирует именно на этой склейке.

Факт власти не служит себе оправданием. Насилие не становится правом оттого, что оно побеждает. И бремя доказательства – не на подданном, который должен оправдать свое неповиновение, а на правителе, который должен доказать, что его власть – служение, а не узурпация. А доказательство – не ритуал, не помазание, не благословение патриарха, а – по слову Христа – «плоды»: справедливость, милосердие, защита слабых. Нет плодов – нет оправдания. Есть сила, есть принуждение, есть, выражаясь языком Августина, magna latrocinia – государства без справедливости как большие разбойничьи шайки. Ἐξουσία остается как факт – и исчезает как право: полномочие вырождается в голую βία – насилие.

Право на неповиновение
Но если власть дана как поручение и поручение нарушено – следует ли из этого право на сопротивление? Или подотчетность Богу означает, что только Бог и может судить правителя, а человеку остается терпеть? Новый Завет не оставляет без ответа первый и главный вопрос – о праве и обязанности неповиновения, когда земная власть требует того, что противно Богу. В Деяниях апостолов (5, 29) Петр и апостолы формулируют принцип, который невозможно обойти: «Должно повиноваться больше Богу, нежели человекам» (πειθαρχεῖν δεῖ θεῷ μᾶλλον ἢ ἀνθρώποις, peitharchein dei theō mallon ē anthrōpois). Это не рекомендация – это императив (δεῖ, dei – «должно», «необходимо»). Когда земная власть приказывает то, что противно Богу, христианин обязан не повиноваться; повиновение злу – грех, а не добродетель. Павел не был певцом покорности: он писал о власти как «Божьем слуге» из опыта человека, которого эта власть преследовала и, по церковному преданию, в конце концов убила.

Здесь вновь обнаруживается лексическая ловушка – на этот раз не столько перевода, сколько его рецепции. В Рим. 13, 1 Павел употребляет глагол ὑποτάσσω (hypotassō) – «подчиняться порядку», «занимать свое место в общественной структуре»: внутренняя форма слова (ὑπό – «под» и τάσσω – «располагать») сохраняет представление об упорядоченном целом. В Деян. 5, 29 стоит иной глагол – πειθαρχέω (peitharcheō, от πείθομαι – «слушаться», «доверяться» и ἀρχή – «власть», «начальство») – «повиноваться носителю власти», «исполнять распоряжение». Различие двух глаголов не следует абсолютизировать: главный смысл апостольской формулы – в установлении предела всякому земному повиновению; когда требования людей противоречат воле Бога, высшей властью остается Бог. И все же различие значимо: признавать упорядоченное общественное целое (hypotassesthai) – не то же самое, что исполнять любое распоряжение (peitharchein). Показательно, что Синодальный перевод эту грань еще удерживает: «да будет покорна» в Рим. 13, 1 – но «должно повиноваться» в Деян. 5, 29. Однако церковная риторика и повседневная рецепция сплавляют оба глагола в одно недифференцированное «повиновение власти», превращая признание общественного порядка в требование тотального подчинения.

Евангельский критерий различения – «по плодам их узнаете их» (Мф. 7, 16) – относится прежде всего к лжепророкам, но тем более применим к власти, которая претендует говорить и действовать «от Бога». И он дан людям, а не оставлен на усмотрение Бога: не «Бог узнает» – а «вы узнаете». Человеку дано право и обязанность судить о действиях власти по их результатам. Подотчетность Богу не исключает человеческого суждения – она его требует. Кроме того, сам Павел обусловливает повиновение функцией власти: начальник – «Божий слуга тебе на добро» (Рим. 13, 4); он карает злодеев. Когда начальник сам становится злодеем, он перестает исполнять функцию, ради которой ему дано полномочие. Как отмечает Десницкий, в Рим. 13 можно увидеть условие: «власти нужно подчиняться лишь в той мере, в которой она творит добро, наказывает зло и тем самым служит Богу».

Эту логику довел до богословского завершения Фома Аквинский. В «Сумме теологии» (II-II, q. 42, a. 2) он прямо утверждает: тираническое правление направлено не к общему благу, а к частному благу правителя, и потому восстание против него – если только оно не причиняет народу еще большего вреда – не является мятежом («seditio»), ибо мятежником является сам тиран, разрушающий общее благо. Тот, кто противостоит тирану, не нарушает порядок – он его восстанавливает. Кальвин, сохраняя запрет на самочинный бунт частных лиц, делает следующий шаг: «низшие магистраты», поставленные ограничивать тиранию высших, не только вправе, но и обязаны ей противостоять; их молчание становится предательством порученной им свободы народа. Барменская декларация 1934 года отвергла как ложное учение попытку подчинить церковь государству и национал-социалистической идеологии. То, что сегодня звучит в России как благочестивое толкование Рим. 13, в Германии 1930-х годов уже было богословски распознано как ложное учение. Эта традиция получила не только богословское, но и личное, мученическое свидетельство – в судьбе таких фигур, как Дитрих Бонхеффер.

Язык раболепия и освобождение мысли
Российское раболепие перед властью, таким образом, имеет в числе своих причин лингвистическую. Слово «власть» не является идеологемой всегда и везде. Оно становится ею именно в формуле «всякая власть от Бога», где его семантическая широта соединяется с богословским предикатом «от Бога». Здесь широкое слово получает сакральную печать – и именно это делает его опасным. Русская формула «всякая власть от Бога» совершает три подмены сразу: силу принимает за власть, власть – за право, право – за Божье установление. И когда это слово подставляется в библейский текст на место греческого ἐξουσία, происходит подмена, превращающая теологию в идеологию, а Священное Писание – в инструмент порабощения.

Осознание этого – первый шаг к освобождению. Не случайно критика идеологии всегда начинается с критики языка – с расщепления слов, которые она слепила воедино. Клерикальная идеологема «власти от Бога» держится на той же подмене, что и идеологемы советские: слово «власть» заменяет собой различение, которое и есть суть моральной задачи верующего – различение Божьего и кесарева, полномочия и произвола, ἐξουσία и βία, authority и violence.

Тем самым анализ языка оказывается актом не только филологическим, но и политическим – и, если угодно, теологическим. Разделить в слове «власть» силу и право – значит восстановить смысл, заложенный в греческом оригинале Писания и затемненный русским переводом, – вернуть верующему способность различения, без которой вера превращается в идолопоклонство: в поклонение кесарю вместо Бога.

Всякая ли власть от Бога? Да, всякая – если «от Бога» значит: поставлена под Божий суд, дана как поручение и подлежит ответу. Нет, не всякая – если «от Бога» значит: свята, неприкосновенна и обязательна для поклонения. Русское слово «власть» не позволяет различить эти два смысла. И называть насилие, облеченное в порфиру, «властью от Бога» – не смирение, а богохульство.

https://publicorthodoxy.org/ru/good-reads/is-all-power-from-god/