Про православных священников, но суть с пасторами АСД точно та же

Молодые люди не хотят быть священниками?

Накануне начала нового учебного года поразмышляем над очевидной тенденцией — сокращением количества молодых людей, поступающих в семинарии, чтобы стать в будущем священниками.
Кое-где в духовных заведениях преподавателей становится больше, чем поступивших. И к тому же, не все начавшие обучение, пройдут его до конца. И не все выпускники затем становятся священниками.

Более того на постсоветском пространстве есть уже много случаев, когда семинарии, чтобы не закрываться из-за отсутствия желающих, преобразовываются в некие учебные центры.
Например, в 2024 году Синод РПЦ принял решение преобразовать Владимирскую, Костромскую и Рязанскую духовные семинарии в центры подготовки церковных специалистов, переведя студентов в другие семинарии.

В чем же дело?

Если сравнить 1990-е, 2000-е и 2020-е, то видно, что изменилось не только количество желающих поступать в семинарию. Изменился сам социальный образ священника — а вместе с ним и мотивация молодых людей.

1990-е: «священник как человек, вернувший себе нормальную жизнь»

После распада СССР ситуация была почти уникальной.
Для молодого человека священство могло означать:
— возможность открыто жить христианской жизнью;
— восстановление того, что было запрещено или вытеснено;
— принадлежность к чему-то настоящему и непридуманному;
— романтику духовного возрождения;
— возможность стать частью исторического процесса.

И был очень сильный фактор дефицита кадров. Священников было мало. Храмы открывались один за другим, а людей, способных в них служить, катастрофически не хватало.

Поэтому молодой человек видел перед собой: «Церковь возрождается — и я могу участвовать в этом».

Это очень мощная мотивация.

Причём многие тогдашние семинаристы были детьми или внуками людей, воспитанных в советской культуре. Для них церковная жизнь была своего рода открытием запрещенного мира.

2000-е: «священник как уважаемая профессия».

Здесь начинается очень существенный переход.
Церковь уже перестаёт быть экзотикой.
Она становится частью общественной жизни.
Открываются семинарии, монастыри, воскресные школы, телеканалы, издательства.
Появляется большое количество новых приходов.
И священник постепенно превращается из «человека из другого мира» в нормальную социальную фигуру.
Появляется возможность: семинария — приход — доход.
То есть церковная система становится институтом, внутри которого можно строить вполне обеспеченную жизнь.

2020-е: «А зачем мне становиться священником?»

Вот здесь происходит перелом.
Современный молодой человек уже не воспринимает Церковь как нечто запретное, романтическое.
Для него она существует всю его жизнь.
И он прекрасно видит не только красивую сторону священства.

Он видит:
— полную зависимость от епископа;
— постоянные финансовые проблемы приходов;
— конфликты вокруг имущества;
— политизацию;
— публичные скандалы;
— епархиальную бюрократию;
— конфликты внутри церковной среды.

И возникает совершенно рациональный вопрос: «Зачем мне это?»

Причём это может спрашивать человек, который не потерял веру.
Изменился и сам молодой человек.
Современный юноша привык выбирать:
— профессию;
— место жительства;
— работодателя;
— образ жизни;
— модель семьи;
— уровень образования.

Он хочет понимать: что именно я выбираю и какой будет моя жизнь через 10–20 лет?

А священство очень плохо отвечает на этот запрос.
Потому что многие вещи зависят не от него:
— где будет приход — решает епископ;
— сколько будет получать — часто тоже зависит не столько от прихода, сколько от епископа;
— насколько свободен в публичных высказываниях зависит от церковного начальства.

При этом:
— решения епископа не обсуждаются, а беспрекословно выполняются;
— епископ может без объяснений лишить прихода, запретить в служении и пр.
Для поколения же, привыкшего к личной свободе и открытости, это серьёзный недостаток.

А теперь, думается, самое неприятное.
Есть ещё один фактор.

В 1990-е священник был примером того, каким человек может стать.

Сегодня молодой человек гораздо чаще видит священника как человека, который:
— постоянно что-то должен начальству,
— постоянно отчитывается,
— постоянно собирает деньги на содержание прихода и епархиальные акции,
— постоянно решает хозяйственные вопросы.

То есть образ «духовного отца» уступил место образу «эффективного менеджера», «администратора-управленца» да еще с «бизнес-навыками»…
А это — два совершенно разных образа.

Поэтому, думается, кризис семинарий — это не только кризис веры
В 1990-е молодого человека привлекала сама возможность служить Богу.

В 2000-е его привлекала церковная система, которая быстро развивалась и где можно было сделать карьеру.

Ныне он уже оценивает качество жизни внутри этой системы — и далеко не всегда считает священство привлекательным выбором.
Отсюда и снижение набора.

Причём это может происходить одновременно с сохранением религиозности.
И это, думается, очень важный момент.

Потому что если мы будем продолжать описывать проблему исключительно словами: «это все тлетворное влияние Запада — молодёжь стала безбожной», мы , думается, рискуем не увидеть настоящую причину.

Может оказаться, что проблема звучит гораздо болезненнее. Молодой человек говорит: «Я верю в Христа. Я хочу Ему служить. Но я не хочу становиться таким пастырем, каким вижу современного священника».

Вот это уже, думается, вопрос не к молодёжи.
Это вопрос к нам, к самой Церкви.

Сергей Лебедев