ПОЧЕМУ «ЛЮБИ ГРЕШНИКА И НЕНАВИДЬ ГРЕХ» НЕ РАБОТАЕТ?

Есть такая цитата преп. Исаака Сирина: «Люби грешника и ненавидь грех». Но наша цель – пойти дальше поверхностных лозунгов, пересмотреть ситуацию, чтобы использовать православие более эффективно, чтобы оно преображало душу, как закваска, которую Бог положил в наши три меры муки. Если Бог положит закваску отдельно от нас, то она просто не будет работать.

То есть, если мы не будем задумываться над тем, что говорят святые отцы и апостолы, оно будет работать на уровне лозунгов и слоганов. Очень многие люди питаются этим видом пищи, останавливаясь на этой приятной, афористичной, мудрой красоте слога. Но надо идти дальше, чтобы преодолеть искушение этой фразы: «люби грешника и ненавидь грех» – это очень поверхностное и несерьёзное суждение. Я хочу показать, куда оно ведёт, и почему неслучайно православные и вообще религиозные люди не показывают той высоты духовной жизни, которая бы могла их выгодно отличать от атеистов.

Начну я с приятного. Приятно то, что в Ветхом Завете дело было еще хуже – там, как вы помните, понятие грешник и грех были тождественны. Я прочту четыре цитаты, которые просто напомнят тем, кто давно не читал Ветхий Завет, где грех и грешник – одно и то же.

Псалмопевец Давид говорит: «С раннего утра буду истреблять всех нечестивцев земли, дабы искоренить из града Господня всех делающих беззаконие» (Пс.100:8). То есть, чтобы избавиться от беззакония надо убить людей, которые делают беззаконие. И хотя он допускает фразу «делают беззакония», то есть субъекты и действия как бы различаются, но на практике – он хочет убить самого субъекта.

В книге Чисел сам Господь говорит: «И вот, вместо отцов ваших восстали вы, отродье грешников, чтоб усилить еще ярость гнева Господня на Израиля» (32:14). В псалме 25:9 мы читаем: «Не погуби души моей с грешниками и жизни моей с кровожадными». И в 103 псалме: «Да исчезнут грешники с земли, и беззаконных да не будет более. Благослови, душа моя, Господа! Аллилуия!» (Пс.103:35).

Вот такая красивая модель: уничтожить грешников и всё будет нормально, и мы заживём. Мысль примитивна, но многие люди сегодня думают именно так.

Формула «возлюби грешника и возненавидь грех» полезна для ветхозаветного сознания. Она выносит человека на следующий уровень, где грех воспринимается как болезнь, а грешник – как заражённый этой болезнью. То есть, например, мы говорим: «Ненавидь туберкулёз, но люби туберкулёзника», «ненавидь гонорею, но люби женщину» (которая тебе подарила гонорею), «не люби коронавирус, но люби людей, которые болеют коронавирусом». Это замечательная идея для тех, кто дальше не хочет копать, для тех, кто не чувствует здесь фальши.

Логический  аргумент

Я хочу произнести два с половиной аргумента: логический и духовный. Духовный аргумент в свою очередь будет делиться тоже на два понятия. И логический аргумент будет делиться тоже на две части.

Итак, первый аргумент против тезиса «люби грешника и ненавидь грех». В этом тезисе грех и грешник соединены нашим исповеданием свободной воли. Мы считаем, что человек свободен. Когда человек болен туберкулёзом или чесоткой, он сам от этого страдает, он не хочет болеть. Но, когда мы говорим о грехе, мы имеем в виду грех как то, что он сознательно допускает.

Если мы разберёмся в природе греха, то увидим, что человек сам этого хочет, он и есть источник греха. Как говорил Христос: «Ибо извнутрь, из сердца человеческого, исходят злые помыслы, прелюбодеяния, любодеяния, убийства» (Мк.7:21), то есть от вашей воли, которая даёт добро на болезнь (если рассматривать грех как болезнь). Таким образом, в свободной воле объединяется понятие грешник и грех, потому что он проявляет свою волю. Что такое человек? – это его воля.

Во-вторых, если мы не согласны объединять грех и субъект в акте свободной воли, то мы теряем субъект из виду, так как всё, что его определяет как «грешника» есть действующие в нём животные инстинкты, социальные установки, всевозможные паттерны, психические аффекты и прочее. То есть в этой формуле мы теряем того самого грешника, которого надо возлюбить. Если в нём действует болезнь, а других проявлений нам не дано, то нам невозможно его возлюбить, потому что всё, что мы знаем, это действующая болезнь. В результате, «возлюби грешника» становится очень отвлечённым понятием.

В-третьих, мы здесь теряем правильное соотношение понятий грех и грешник. Если грех – это реально видимое, то грешник – это какая-то метафизическая величина. Они оказываются в разных сферах бытия. Мы не можем составить эту фразу: «возлюби грешника» и «возненавидь грех», потому что не видим грешника, которого надо возлюбить.

Если же мы признаем, что действует человек, тогда, чтобы его возлюбить, нужно предпринять следующую операцию. Нужно разделить личность на отдельные желающие субличности – на того, кто именно хочет грешить, осуждать, курить и материться, и другие плохие дела делать. И в то же время нужно в нём постулировать ещё одну субличность, которая этого очень не хочет. То, что мы, упрощая, называем личностью, есть пучок субличностей. Человек состоит из нескольких самоиндентификаций, созданных в разное время по разному поводу. В одно и то же время личность объединяет в себе несколько интенций, желаний и страхов, из которых он видит только одно или два.

Вот у ап. Павла это выражено так: «Ибо мы знаем, что закон духовен, а я плотян, продан греху. Ибо не понимаю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю. Если же делаю то, чего не хочу, то соглашаюсь с законом, что он добр, а потому уже не я делаю то, но живущий во мне грех. Ибо знаю, что не живет во мне, то есть в плоти моей, доброе; потому что желание добра есть во мне, но, чтобы сделать оное, того не нахожу. Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю. Если же делаю то, чего не хочу, уже не я делаю то, но живущий во мне грех. Итак, я нахожу закон, что, когда хочу делать доброе, прилежит мне злое. Ибо по внутреннему человеку нахожу удовольствие в законе Божием; но в членах моих вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего и делающий меня пленником закона греховного, находящегося в членах моих» (Рим.7:14-23).

Здесь, с одной стороны, ап. Павел расщепляет своё сознание: одно хочу, а другое делаю. А с другой стороны, он пытается построить картину, в которой не он делает, а некий там грех во плоти. Но плоть не имеет субъектности, она не может действовать. Всегда действует человек, если мы говорим о грехе, а не о том, что человек потеет, стареет, умирает. Когда мы говорим о грехе, то есть о поступке, тогда невозможно вот так взять и разделить на субъект и природу, это не я, это моя природа. Ну, если ты испортил воздух во время лекции, это ещё твоя природа, да и то, ты плохо воспитан, что не контролируешь свою природу, скажут люди. А если ты воруешь у соседа по парте ручку, это уже не природа, это твой поступок, пусть даже и вызванный огромным давлением природы. Но, тем не менее, осуждая этот поступок, мы осуждаем твой выбор, мы осуждаем самого тебя, потому что от тебя нам здесь известен только этот выбор.

Мне кажется, расщепление цельной личности – это правильный вектор анализа. Но святые отцы и апостолы не часто использовали этот метод. Но помните рассказ, когда в Иуду вошёл сатана: «И после сего куска вошел в него сатана» (Ин.13:27). Они объясняют поведение Иуды тем, что на него что-то извне воздействует. В чём недостаток этой концепции? В том, что, если мы постоянно говорим, что на него действуют бесы, или действует плоть, обстоятельства, инстинкт – мы извиняем волю грешника. Этим самым мы вырываем огромную яму, потому что мы романтизируем личность. То есть мы говорим: «вот эта личность сама по себе – она-то хорошая, она святая, а вот то, что её окружает – обстоятельства, искушения, инстинкты, природа, давление, социальные паттерны, модели поведения – это всё портит». В этой модели некая «сама личность» получается хорошая.

Но романтизация личности – чреватая идея, в соответствии с ней мы постоянно будем стремиться очистить эту личность от всех, так сказать, «привнесений». То есть мы будем говорить: «Федя плохо себя ведёт, это у него – плохое воспитание и звериная природа. Давайте-ка мы её исправим, потому что мы его очень любим». И вот потому что мы любим не конкретного Федю, а какую-то романтическую чистую модель человека, мы начинаем реально мучить и кроить конкретного Федю, который нам дан в ощущениях как грешник. Это не касается только религиозного поведения, так делали и в советское время, и в Китайской народной республике, в Камбодже, на Кубе, во Вьетнаме. То есть и там, где материализм главенствует или главенствовал долгое время.

Ещё раз напоминаю слова Господа Иисуса Христа о том, что всё самое худшее исходит из нашего сердца, т.е. воления. Мы должны понять правильно ситуацию, что мы хотим поступать плохо, даже если на свете всё прекрасно. Достоевский в «Дневнике писателя» вопрошал: что будет, если всех накормить-напоить, чтоб всё вокруг было? Первое, что человек начнёт делать, это рушить то, что вокруг него. Потому что есть нечто в нём разрушительное – нечто такое, что само желает и придумывает, конструирует и производит ситуацию – такую ситуацию, которая впоследствии вынуждает человека, конечно, идти на войну, защищать даму сердца и так далее и тому подобное.

Первичный вывод. Чтобы любить грешника и ненавидеть грех, я предлагаю рассмотреть в грешнике несколько субъектов и несколько его самоидентификаций. Поясняю: несколько субъектов или субличностей – это означает, что мы увидим Васю, который действительно хочет мира, но он хочет и кого-то ударить, кого-то оскорбить в том числе. Поэтому, соединяя эти два тезиса, он кричит: «Заткнитесь! Тишина должна быть в библиотеке!» или «Будьте смиренными!», то есть воспроизводит оксюмороны, которые выглядят последовательно, на самом деле противоречат внутренне друг другу, являются результатами существования разных субличностей.

Так вот, мы должны рассмотреть, увидеть в человеке несколько субъектов и его несколько самоидентификаций. Например, православный считает себя обязанным никогда не врать, но если нужно соврать ради дела Божьего, то он может соврать – есть цитаты святых отцов на эту тему. Если надо, можно и убить по воле Божьей. То есть, есть несколько моделей, которые входят в некоторое противоречие в данном случае формально.

Если мы рассмотрим человека, надо именно увидеть эти самоидентификации. Не предположить, что там есть хороший Вася, а увидеть хорошего Васю. Поэтому я говорю о том, что нужно внимательнее относиться к людям. Когда мы увидим хорошего (то есть волящего то, что нам нравится), и, условно называемого «плохого» (который желает то, что нам не нравится), вот тогда мы сможем любить ту субличность, которая нам нравится. По крайней мере это будет натуральная любовь от созерцания, я вижу то, что я люблю.

Если же мы видим человека, который ворует нашу картошку с огорода, но мы говорим, что, наверное, в нём есть что-то хорошее и его надо любить – это звучит красиво, но эта любовь к фантому, не к реальному человеку. И фантом приведёт нас к репрессиям реального человека. Вот, в чём суть.

В чем же духовная неправота этого замечательного красивого лозунга «люби грешника и ненавидь грех»? Мы уже разобрались в том, что если у грешника есть свобода воли, то эти понятия [грех и грешник] имеют точку пересечения, мы не можем их окончательно развести, потому что источником действия является свободная воля. Если же мы говорим, что в грешнике действуют только болезни, мы теряем субъекта, следовательно, не знаем, кого мы, собственно, любим. А когда мы любим того, кого не знаем, того, о ком мы лишь предполагаем – это перенесение своих проекций на другого.

Вячеслав Рубский